huruhayz, благодарю.
Коллеги, прошу обратить особое внимание на подчёркнутые слова из моего поста, касающегося размещения по "льготной" цене:
Когда мне присылают ссылки на сайт стоматологической клиники, уверяя, что сайт некоммерческий - мне становится весело (вчера было).
Некоммерческий сайт в моем понимании - это сайт о творчестве Анны Ахматовой, или о волнистых попугайчиках, о секретах выращивания настурций... если у вас есть подобные - вэлкам, размещу по десятке, не вопрос.
Получиццо Петербург.
Вэлкам, приезжай - итальянские и немецкие архитекторы оставили свой след, вот только всё засрано, верховную хохлушку возят по Приморскому шоссе ежедневно с мигалками на трёх БМВ, нельзя выступать против правительства, и новостройки последних лет - ну точь-в-точь как окраины Парижа. Правда без парковочных мест. Но и без эгалитэ...
И да, чё решили-то тут в топике - будет евро, не будет? Давайте уже, решайте, я зимой в Финку хочу съездить; в чём копить-то?
От этого оставления супруга его слегла, “изводясь в корчах злобы”, как сказано было приглашенною тёмной бабкой после того как двое врачей не сумели поставить диагноза.
- И что же мне делать с этим архивом, милейший, - инспектор, лишь на пару строк отстававший от канцлера в известной Табели, позволял себе забывать имена и отчества.
- Архив малосодержателен, Афанасий, м-м-м… - он замешкался.
- Лукич, - подхватил экзаменуемый, которому не терпелось перейти к главному вопросу.
Содержательная часть, Лев Петрович, в четвертой папке, а тут так – мелкие ракообразные, с вашего изволения. А лангусты-с, лангусты там, в четвертой, со всеми их нежнейшими потрошками, – Афанасий Лукич заулыбался, зная, что “потрошков” (филёрских записей) в той части очень, очень много, и все они первосортные.
- А как…- он подался вперед, не уняв разъедающего любопытства и тревоги, - как там… как нынче считают о моем подопечном номер один-бис?
- Государь гневается, - сухо ответил инспектор, не поднимая глаз.
“Первый-бис” с некоторых пор стал объектом особо тщательного изучения начальника политического отдела.
- Чем же объясняют, ваше высокопревосходительство?
- Не велено объяснять, - отвечал тот еще суше, и они совсем было расстались.
Перед уходом инспектор развернулся в коридоре, полы его френча взметнулись, он хотел пояснить что-то, но сделав неопределенный жест, поманил к себе Афанасия Лукича.
- Понимаешь,- доверительно перешёл он на “ты”, - понимаешь, дражайший… Среди руководящих сфер существует искреннее желание положить конец всем рассказам и пересудам по Досадному Случаю – и чтоб безследно! Потому что… - он закосил на охранника, похожего на сиамскую толстую куклу. – потому что, понимаешь, когда одна группа высоких лиц желает показать другой, с лицами ещё более высокими, что эта вторая слаба и бездеятельна, организуется акция, – Сделав это слово ударным, инспектор значительно посмотрел на сиамского охранителя, но тот лишь скосил глаза на толстый нос.
- Ну да ладно, оставайтесь тут в благостном неведении, милейший мой Афанасий… м-м-м… “А что нам в будущем готовит Провиденье – того не знает даже Брюсов календарь” – продекламировал он и пустился по коридору, вращающими движениями кисти подгоняя за собой порученца с папками.
Афанасий же Лукич поспешил к предмету последнего их разговора: наблюдать, фиксировать и вслушиваться.
Глазок был оборудован длинною трубой, долженствующей защитить глаз наблюдаемого от жестокого тычка пальцем с внутренней стороны. Из-за этой трубы обзор камеры неполон, да и сумрачно было там.
По сторонам двери стояли братья Незлобины, близнецы с тяжёлыми лицами, поощрённые за усердное служение во время акатуевского тюремного бунта переводом сюда, в самую важную тюрьму страны.
- Здравствуйте, господин Гаринский, - приветствовал Афанасий Лукич заключённого.
- Здравствуйте, Учитель, - отвечал ему Марк,
- Не учитель я вам, Гаринский, - привычно конфузясь, отвечает тюремщик и смотрит, остановившись посреди чистой темной каморы, на заключенного. – Не учитель; ваш-то, долговолосый, давно уже на свободе: признательную на себя написал, ваших всех выдал – и поминай как звали.
- И вы учитель, и он, только он старший. И не на свободе он, - Гаринский писал что-то, стоя в пыльном луче света, падавшем из высоко расположенного окна. – Нет у вас свободы, - добавил он, не отводя глаз от письма.
- Нет, милостивый государь, это тут у нас нет свободы, - озлясь отвечал Афанасий Лукич, а там, - вытянул он руку над головой, указывая в окно и приподнявшись на цыпочки, - там у нас свобода есть! Что вы тут пишете?
Лист бумаги в руках арестанта был разделён на квадраты с разной глубиною штриховки и, показывая на один из них, Марк ответил: - Вот тут жёлтый.
- Что – жёлтый? – вглядываясь в рисунок, Афанасий Лукич склонился и сощурил глаза. - У вас же чернила черные, Гаринский.
- Я изображаю цвета, Учитель, чернила не важны. – Марк обмакнул вставочку в оловянный чернильник и принялся штриховать крайний левый квадрат.
- Ну… - начальник политического отдела опустился наконец с цыпочек и, почувствовав приятную боль в икрах, расслабился. – ну, Гаринский, помешательство вам не удастся, знаете ли. После консультации таких светил – нет, не выгорит, имейте в виду. Зарубите себе на носу, Гаринский, - громко сказал он, развернувшись на всё еще побаливающих ногах и двигаясь к выходу, - не вы-го-рит у вас! И кстати… - он вернулся к арестанту и стал почти вплотную к нему. – знаете какой эффект произвела ваша… ваша дикая, ваша преступная выходка? (Гаринский поднял на него ясные свои глаза). У Государыни открылся нервический тик! – Афанасий Лукич задрожал, выпрямляя спину, - а Государь… Черт с вами, пропадите вы тут совсем! Висельник!! – и вышел.
Неотлучные от камеры стражи закрыли дверь на оба засова, начальник наблюдал за ними, и тихо позвал: - Незлобин!..
- Я! – так же приглушённо ответили оба и шагнули вперёд.
- Да, Господи!.. Ты, - Афанасий Лукич поправил ременную бляху ближайшего к нему охранника, - письменный прибор у арестованного изъять. О причинах изъятия не говорить. Бумагу оставить.
- Кружку?.. – охранник наклонился к Афанасию Лукичу, поедая его взглядом.
- Что? Какую кружку?
- Кружку, ваше высокоблагородие, изымать? Опасны кружки для них, знаем, – он подмигнул брату и тот хмыкнул в ответ, как бы вспоминая что-то важное, связанное с кружками.
- Да какую кружку, дурак! – Афанасий Лукич возвысил голос до жаркого шёпота, - чернильник изъять, перо изъять. Бумагу оставить – понял??
- Так точно, ваш-выс-бродь! – охранник опять принял вид египетской фигуры, прислонившись к стене и повернув голову к камере под невозможно прямым углом.
Начальник политического отделения шёл по душному коридору подчинённого ему крыла здания. Он кривился от звука своих шагов: на каблуке правого сапога выдавался, видимо, гвоздь, и металлический звук одноного раскатывался и звенел.
В своем кабинете Афанасий Лукич с отвращением освободился от обуви, надел тапочки из мягкого войлока, спрятал сапоги и самые ноги в неуставной гражданской обуви под стол и только после этого вызвал ординарца.
- Съезди-ка, братец на Невский, к Гошэ. Вот тебе деньги. – он протянул пятирублёвый билет – возьми коробку карандашей, фаберовских. Цветных! Цвет-ных, да…- он помедлил, - нет, лучше не фаберовских – возьми, братец, гартмановских, лучших, самую полную коробку какая есть. – Он снова помедлил, отобрал билет у стоявшего во фрунт ординарца. – Нет, пожалуй - вот тебе, возьми-ка лучше красненькую.
- Одиннадцатый шаг, одиннадцатый – и всё идет, как ты сказал, Учитель! - думает Марк, на краю зрения отмечая как падает под копыта драгунской лошади человек в штатском, как еще двое пытаются ее обежать, - ты видел все это, видел! - и тянет из-за пазухи синий тяжелый пакет, обвязанный бечевой.
Двенадцатый шаг – и начинает кричать Государыня, глядя прямо Марку в глаза, медленно привстает ее супруг, а толпа сзади вдруг пронзительно замолкает, вся собравшись как перед прыжком. Пакет вынут, на тринадцатом шаге сброшена бечевка, на четырнадцатом подоспевший штатский промахивается мимо руки с пакетом и рубит лишь воздух.
- Вот Скрижаль, пиши, Марк, пишите и остальные.
Учитель берет, будто из воздуха хрусткий свиток, расправляет его и самописное перо ложится в руку Избранному.
- Пиши: “Я… поставь фамилию и имя.. во славу Истинного Света… написал? Во славу Истинного Света и достижения всеми людьми братства по духу, возлагаю Акт…”Акт” – с прописной. Возлагаю сей Акт по свержению Темного Государя Полумира к ногам народным. И да свершится действо мое в третий день недели, и следующие за мной придут в четвертый ее день, в пятый и далее, пока Истинный Свет не воссияет над нашею страной и Миром”.
- А почему – “свержению”, Учитель, ведь мы должны нести только свет?
- Свет он воспримет как свержение, ибо тёмен, и последующие дела наши будут таковы же, и воссияет свет!!!
Учитель вздымает руки к газовым рожкам, один из которых мерцает отдельными сполохами – и вдруг разбивается стекло и мелкие осколки осыпают присутствующих.
- Ах! – падает на стул Мария, и Яков с Иосифом бросаются к ней, остальные же в ужасе и благоговении смотрят на Учителя, чьи руки все еще дрожат в затемненной вышине.
- Пишите! – голос его возвышается надо всеми и облекает их, - Пиши, Яков: “Я… ставь фамилью и имя… я, преданный ученик Идеи Света, подписуюсь под Актом и одобряю его”.
- Пиши ты, Иосиф… Пиши ты, Андрей… Пиши…
Подписали, и Мария поставила еще слабой своею рукой подпись, документ свернулся как змей и убран был Учителем за сюртук на грудь.
- А что будет дальше, Учитель? – вопрос Андрея повисает в тишине, не привыкшей к вопросам и, кажется, сейчас еще должно посыпаться стекло, еще должны засверкать глаза Учителя и жилистая его рука протянется и…
- Кричишь? – успевает прошипеть Марк на шестнадцатом шаге, не сводя с Государыни глаз, когда бросается наконец ему под ноги штатский.
- Кричишь?, - вопрошает он, кляня себя за Злобу и Торжество – главные грехи, как им говорил Учитель.
- Кричишь? – выдыхает, ловко перескочив через лежащего и наступая ему на руку с пистолетом в семнадцатом своем победном шаге.
Время течет рядом с ним и мимо, оно подвластно ему – как и говорилось, как и говорилось! – он отмечает это и радуется. Плашмя опускается на спину огромная шашка – но скользит по ворсу пальто, лишь прибавляя скорости для восемнадцатого шага, а звуки вокруг слились в единый утробный выдох какой-то первобытной некрасивой буквы.
- Ааааыыыыээээ! – ревет над Марком взвившийся на невозможную высоту сизый начальник политического отделения императорских тюрем, в медленном своем падении успевает достать кончиками пальцев почти развернутый пакет – но поздно.
На девятнадцатом шаге Марк разрывает толстую бумагу и из пакета радужным фейерверком летят разноцветные полоски – красные, оранжевые, желтые – рука политического начальника отталкивает их – зеленые, голубые, синие – и они отлетают в сторону.
Будь это бомба – ее бы отнесло, и она убила бы сбившихся в кучу коней перед государевым ландоле, а так – лишь одна, последняя, фиолетовая бумажка падает, покружившись, на лицо самодержца и остается между его сомкнувшихся губ.
- Аааааааыыыыыээээ!!!- вопит толпа, рычат обезумевшие кони и начальник стражи пытается подлететь под все еще оседающего начальника тюрем, и лишь Марк, наблюдая это всеобщее тягучее оседание выговаривает четко:
- Двадцать.
А потом, спохватившись, кричит: - Да будет цвет в этом мире! – и его накрывает драповой тяжелой волной.
- Сними это, дай, - говорит Государыня и выдергивает бумажную полоску изо рта венценосного супруга. Осаждает в себе первое желание – бросить ее, избавиться, подносит к глазам, поворачивает, разглядывая, и говорит, обернувшись к толпе:
- Бумага.
Какая-то досада овладевает толпой, и лишь продолжают уминать в кровавый клубок нападавшего, стараясь заломить ему за спиною руки и привязать их к заломленным ногам, но в его теле что-то еще сопротивляется, хрустит, и Государь, выходя из оцепенения, кричит надтреснуто:
- Граббе, остановите!
Толпа как будто вдруг понимает, кто перед ними, и почтительно отхлынывает, оставляя лишь троих на поверженном возмутителе спокойствия: начальника личной охраны, начальника тюремного отделения, оказавшегося самым ловким из всех стражей – и затоптанного насмерть огромного драгуна-вожака.
- Уаууау!- взрыкивает отступившая толпа и, кажется, чертит землю задней лапой, ожидая еще чего-то, а сзади всё набегают, доносится со всех сторон: - Смертоубийство! Смертоу-у-у-убии-и-и-йство!!!
Сорванец в обносках вертится вдали, не решаясь – или закричать, или побежать туда, где страшно, и разражается, наконец леденящим воплем:
- Государя убили, Государя убили, в клочья, в клочья разнесло, в клочья, в кррррровавую кашу! – и чувствует, как под штанинами течет что-то теплое, и не может сдвинуться с места, пока не получает от городового затрещину и не падает виском на булыжник – вторая нечаянная жертва.
- Собирайте всё, - распоряжается начальник охраны, силясь закрепить произошедшее в памяти. Кортеж перестраивается в нечеткое каре, вокруг волнуется облако толпы, а у ландоле ползает на карачках бритый господин в растерзанном пальто, подбирая разноцветные бумажки.
- Кто таков? – рывком поднимает его с брусчатки начальник охраны, потом разжимает пальцы: - Собирай, собирай. К награде тебя… - он осекается, ловя взгляд Государя.
- Что это было, Граббе? - задает Государь естественный вопрос вполне будничным голосом, и добавляет: - и почему?
- Вас спрашивают, merde?! - добавляет Государыня неожиданно для себя. Перчаткой она хлещет себя по коленям и смотрит на подчиненного так тяжело, что супруг мягко одергивает на себе мундир и откидывается на подушки.
- Всё, всё выясним, Ваше… - Граббе не может пока говорить и опускается на колена рядом с ландоле, судорожно подбирая проклятое конфетти и краем глаза замечая, как окровавленный бурдюк начинает шевелиться: - Лежать, сволочь! – шипит начальник и отдает приказ убрать подальше преступника.
- Свет… - хрипит тот, и голова его болтается на почти сломанной шее.
Коридоры гулки, стены сыры, по пристенному желобку течет нечистая вода.
- Застенок тут у тебя, милейший, - говорит инспектор, осматривая след на перчатке. – Самый настоящий застенок, узилище.
В голосе его нет осуждения, и начальник политического отдела императорских тюрем втайне переводит дух: патрон доволен.
- Стараемся, Лев Петрович, в меру скромных сил, - он выразительно шаркает, зная что патрон его не видит.
- Да, стараетесь. И ножкой шаркаете. Стараетесь, правда, не очень – а вот расшаркиваться горазды. Застенки нам не очень нужны: век просвещенный, слава Создателю, а вот исследования… - он оборачивается к инспектируемому, - вот исследования – весьма.
- Исследования, дорогой патрон, в основном по вашей части, - допускает осознанную вольность подчиненный, зная, что она понравится начальнику.
Он знает, что понравится начальнику, когда это понравится и при каких обстоятельствах. Он вообще всё знает и о начальнике, и об отношении к начальнику более высоких сфер, и о состоянии собственных дел, неизмеримо укрепившихся после Досадного Случая.
Так теперь в Сферах принято называть то, чему он был свидетелем, и что он в известной мере предотвратил. И за что получил дворянство (личное, однако ж, ненаследуемое), Владимира с лентой и полагающиеся к нему 600 рублей годового пенсиона, благодарственный адрес и золотой (проверял!) самовар.
И был оставлен при должности.
Хрена те с маслом. Для слова остался ещё Калинин. :) Многабукф ща выложу, обожжи...
ЗЫ: мне тут Айришфокс всё советовал Сашу Соколова как носителя Русского Слова. Почитал. Саша Соколов крут чрезвычайно.
Tarry, ты допустил системную ошибку. Протоэсты, запомни.
Мне тоже нравится - молодцы американцы. Вот мерило бы только изобресть...
Если кто докажет, что на душу населения у них больше умных, добрых, да хотя бы просто - образованных людей, это меня удивит.
Ведь на самом деле, как школьник из Междуреченска не может на карте показать Боливию, так и школьник из Смоллвилля, штат Миннесота... Как нью-йоркский водопроводчик читал Толстого через пень колоду в школе, так и петербургский о том Толстом забыл уже сто лет как...
Повсеместным насаждением культуронауки голов не исправишь, почти никогда, хотя насаждение это суть благо, конечно.
Теоретически даже это невозможно, не то что обязано.
Вася Пупкин живёт на Воробьевых горах и с семи лет ходит в школу с углублённым английским - и Петя Пипкин живет в дер. Малые Змеи, ездит в Большие Змеи за 5 вёрст в школу - у этих людей разные условия и разные, соответственно, возможности.
Голова только одинаковая.
И государство, даже если купит жОлтый мириканский автобус для линии "Малые - Большие Змеи", станет платить большезмейской училке 3 килобакса в месяц, проведёт интернет в каждый класс и купит для школьной библиотеки 10000 хороших книжек - ничего не изменит.
Всё равно останется расстояние между Змеями - и Москвой, Петербургом, Гарвардом и Оксфордом. И лишь один змеёвец из ста поедет учиться, и один из 1000 чего-то достигнет, и 1 из 1000000 что-то оставит значимое после себя.
Успокаивает лишь то что для москвичей эти цифры столь же применимы.
И, стало быть, чтобы в Междуреченске открыли Университет, парочку институтов, филиал Библиотеки Академии Наук и малую площадку Большого театра...
Dervish, ну, он тебя старше, так что уж жизненный-то опыт точно больше твоего. Ну хотя бы в некоторых областях :)
Ну, если тебя устраивают современные темпы помощи государства - жди.
А меня зато столько раз били, что у меня опыт драк ваще офигенный! Когда тебя качественно бьют - ты потом лучше знаешь, куда и как надо бить соперника. :)
Ну, знаю я чертовски умного дядю. родитель которого был ужасающим алкоголиком. Имя дяди назвать, конечно, не могу, но он пишет учебники по изучению англоязыка и вообще - умён, образован и приятен.
Не все алкодети непременно дебилы.
