К горестям обыденным добавились теперь военные, и бабы с окрестных деревень чаще хаживали теперь к колодчику, оставляли там больше еды для Митьки, обетных платков, конфеток и кусочков сахара, которые под страхом беды никто бы не взял со стола, и чаще простаивали перед иконкой Авраамия, вымаливая из окопов своих мужей.
Марфа их сторонилась как могла, приходить стала ночью, и темная ее слава от этого возросла еще более.
Под осень Марфа приходить к Авраамиеву колодчику перестала. Замолила свое, решили все, и забыли про нее, и она также решила – замолила свое, нету сил, и лишь стояла на крыльце, смотрела, и таял иней вокруг ее ног на сажень, на две, на три – как ни от кого бы таять не мог.
Под самую зиму, по первому льду пришла к ночи баржа со скобяным товаром, новым священником взамен почившего старого и почтой, которую растащили заранее воющие бабы прямо на пристани.
Марфа приняла голубой конверт из чьих-то озябших рук в свои горячие и вернулась уже потемну домой. Не зная, чем и как его вскрыть, она разрезала его по краю ножом и вгляделась в синецветную широкую бумагу.
По верху была изображена Пресвятая Дева Богородица, почему-то с мечом в руке, рядом стояли какие-то высокие памятники, слева – умирающий солдат опирался на древко знамени, а справа от текста, который Марфа не умела прочесть – солдат, крестящийся над чьею-то могилой.
- Крест в точности как подорожный, с веночком, - подумала Марфа вскользь и припомнила дорогу и скамеечку у креста. – Где-то Митрий сейчас, поглядел бы картинку – чисто крестик наш с ним, дорожный.
Помер, наверное – решила она бесчувственно, - помер или сгнил совсем без пригляду.
Буквы Марфа знала, но складывала с трудом, особенно писанные под старину – с вязью и загогулинами.
“…10-го Финляндскаго полка рядовой…” – прочла она, потом продолжила: “… жизнь свою за честь и славу своего Отечества и св. Церковь не забудет его в своих молитвах… ”. Боле читать не смогла – устала.
- Ох, уплыть бы на камешке, как Авраамий, прости Господи меня, грешную! - перекрестилась Марфа и, оставив бумажку на столе, вышла, простоволосая на крыльцо.
- Печка выгорит, жар уйдет, - подумала она, оставляя открытою дверь, - и пусть бы.
Решила – и, не оглянувшись на дверь, пошла к выступавшему над границей огорода камешку – оголовку того Камня, на котором стоял весь ее дом с огородом, с тремя яблоньками и еще пол-улицы в придачу. Камень нависал клювом над енисейским ровным берегом и даже суда на реке обходили это место, боясь падения такой громады в воду.
Изморось таяла под ее ногами, от каждого шага оставались круги черной земли, вытаявшей на аршин вокруг босой ступни.
Дойдя до взгорка и забравшись с трудом на камешек, Марфа взглянула через реку, но ничего не увидела там, кроме звезд и льда.
Постояла, перекрестилась, сказала с сердцем:
- Прости ты меня, Господи, - и надолго замолчала, опустив голову и глядя под обрыв. Потом проговорила:
- Ну и будет мне, - и Камень, вместе с нею, с ее домом, огородом, тремя яблонями и улицей, стал тихо оседать, проваливаться в обрыв, ровно и беззвучно.
Вот достиг он воды, поднял огромную волну, опустился в нее почти весь, и лишь маленькая вершинка его, с Марфой, осталась над сомкнувшейся черной водой. Скрылся под нею дом, скрылись яблони, и Камень поплыл, унося на себе Марфу, и вода не мочила ее босых ног.
Марфа знала, что говорят они о ней – о ком же еще! Говорят уже много лет, с пор, когда отбилась от родительского дома, ушед странничать по неумолчному зову чего-то непонятного, а более всего – от нищеты. Ушла, возвращалась, кругами, к родной деревне через три месяца, через год, через пять, исходивши десятки пар лаптей и валенок – через Новый Афон, через Киев и многие святые места – в отличие от большинства хожалых людей, лишь выдумывавших о себе такое.
В путях встретивши Митеньку, понесла от него, непутевая, хоть и запрет есть на это дело для странника, но обходят тот запрет…. Встречала его потом на перекрестках, сидючи на устроенной кем-то лавке у подорожного креста, встречала, говорила, показывала беленькую головенку улыбающегося из тряпок дитяти, радовалась ему и хотела свою радость передать Митеньке. Тот же, “после как дело сделал”, не радовался боле встречам с Марфою, угрюмел раз от разу и, сказав ей однажды: - Без Бога по дорогам ходишь, - боле при встречах не узнавал.
- Наше ж дите, даже не взглянешь, что ль, а? На такое-то – и не поглядишь?! Окаянный, ослепнуть тебе! – в сердцах вырвалось у Марфы, плюнула на дорогу ему под ноги, и ушла, кутая Олёшеньку в овечий кувертик, поднесенный в богатой избе.
Промышляя, подобно прочему странному люду, по деревням то хлебушком, то репкой, а то – от зажиточных крестьян – пирогом, завернутым в тряпицу, носила Марфа вести от одного житла к другому, да рассказывала о монастырях новоафонских и киевских, где ей случалось в нетяготные еще, безребячьи времена, бывать.
Рассказчиков привечали всегда, но некоторых и гнали: кто, к примеру, “стружечку от Господня гроба” тщился запродать или этой стружечкой лечить, либо бывали палками биты ходоки, что к пьяному делу, чуть предложи, оказывались падки. И то – какой же такой ко святым местам богомолец, коли зла вина ухлебает поболе хозяина, а потом еще и к девкам лезет на печь?
Марфу же привечали везде за кроткий нрав, за ребеночка ее, что и в три и в четыре годка еще не ходил - только улыбался солнечно из вороха за мамкиной спиной, да за богатые рассказы. Из нищенок простых она одна, среди посещаемых ею деревень и святых малых местечек, стала ступенью выше – паломницей Марфинькой звали ее, смущаясь, однако, ребеночка, явно прижитого где-то в пути.
Своя же Каменка приняла ее зло: родной дядька вынужден был съехать с ее двора, дабы оставить его законной наследнице угоревших три года назад родителей. Да и ребенок у безмужней поставил Марфу – как и весь ее дом над навислым прямо в реку Камнем - за деревню, вне людской ее части. Только в хождениях, что делала она еженедельно к Авраамиеву колодчику, пересекалась Марфа с односельчанами, но лишь взглядами, разговором – редко, да все больше разговором злым, порицающим. Безответным с ее стороны.
Постепенно, оттаяв и привыкнув к бобылке с дитем, бабы местные стали ее жалеть, да расспрашивать о ее скитания, что были прежде, но общий язык так и не наладился, и лишь передавала она вести дурные и хорошие, что стекались с окрестных селений к колодчику и его хранителю.
Колодчик тот – ручеек малый в пяти верстах лесною тропой, был знаменит остановкою на нем преподобного Авраамия, приплывшего, говорят, на камешке по Енисею откуда-то из верхних мест. Здесь он остановился, сошел с камешка, взлез на берег к стоявшему тогда селу, но село прогнало чужака, тогда вернулся он к берегу, заночевал у ключа, а наутро отправился, на камешке своем стоя босыми ногами, вниз по реке, а село в ту же осень сгорело.
Над ключом россовалихинские мужики – братья Михайловы, Петр и Ефим, поставили по обету часовенку – малую сараюшку с маковкой и крестом над нею, а в сараюшке – стол, скамьи, и дыру оставили в полу, через которую можно было набрать водицы, помогавшей от многих хворей. Остатки досок братья отдали Митьке, жившему при колодчике, и он, хоть и слеп был – крот-кротом, соорудил у ветровального елового выворота шалаш, в коем и жил круглый год, питаясь чем пошлет Бог да окрестных деревень бабы, стекавшиеся сюда исполнять обеты.
Митька жил при святыне, казалось, всегда, а если подсчитать – лет тридцать, не менее. Прибился к ней уже слепым, глаза как выжжены были, на расспросы не отвечал – прикорнул у колодчика, опустивши буйну бороду в воду, так и остался бы лежать, недвижим, каб на третий день не подняли его да не отвалтузили мужики. Баб своих защищая, пожалившихся на “страшного дядьку”, что у ключа лежит - так и забили бы его, безответного, да откуда-то взялось у него силы встать и, осенив мучителей крестным знамением, выдохнуть:
- Не с Богом пришли, пойдите, окаянные, спасайтесь!.
Отступились мужики, умыли его кровавую рожу, усадили, накормили – кто луковицу сунул, кто краюху хлеба – и оставили.
Так и стал Митька жить при колодчике, не боялись его больше, а прислушиваться стали все более и более.
Когда был он в дурном расположении – блажил: “Не с Богом сюда пришли, ступайте!” – и уходили, тихонечко привязав подношение к сосне (кто плат с крестом, кто простую тряпочку). А бывал во добре – сияя радостной улыбкой повторял нараспев: “С Богом пришли, под Богом и ходитя” – и замечали, что после таких слов горести, с которыми приходили к обетному месту, отступали или сглаживались.
Завоевав себе роль блаженного при святыне – намеренно ли или по праву настоящего юродивого, Митька остался, и жил тут уже четвертый десяток лет местоблюстителем.
Из шалаша его досчатого несло как от козла – мыться ему в ручейке запретили – он и послушался, и лишь зимою отирался кое-как снегом. Бабы, пришедшие на поклонение к Авраамию, проходили мимо Митькиной сарайки зажав носы, сторонились его, но принести узелок еды не забывали, чего ему и хватало.
Не гнушалась лишь одна Марфа: в неделю раз приносила ему чистое, омывала его из ручья украдкой, он и не сопротивлялся, только блажил, когда холодно было: - Не от Бога пришла! – но Марфа давала ему молча тумака и Митрий успокаивался.
- Что, опять провонял, окаянный? - привычно спрашивала она, а местоблюститель пыжился, сидя у ручья и пускал пузыри – в точности как его ныне уже сорокалетний сын, которого он когда-то не пожелал принять.
- Провонял, - радостно подтверждал Митька, и Марфа кунала его головою в ручей, терла синюшное тело мочалом, а он взвизгивал, да время от времени поднимал трехперстие – и тут же ронял.
Вымыв его и отерев, отплевывающегося, Марфа надевала ему всякий раз новую рубаху, заводила в часовенку, куда он более никем, кроме нее, не допускался, и сажала против себя за стол. Он сидел, слепо поводя головою, а она смотрела на него, и всякий раз задавала один и тот же вопрос:
- Ну что, узнал меня?
- Ыыыыыыыыы, - обыкновенно отвечал Митрий, пуская слюну, а иногда, если холодная вода еще свербела в ушах, гневно спрашивал: - С Богом ли пришла сюда? – за что и получал немедленно оплеуху, небольную и без зла.
И лишь однажды ответил:
- Да, Марфинька, по голосу признал, - и ей худо сделалось; вскочила, метнулась к двери, прижалась спиною к косяку, вжавшись в стену, и глядела на Митрия круглыми испуганными глазами, а тот продолжал:
- С Богом ты сюда пришла, Марфинька, а я вот… Пропащий я. А как ты меня глаз лишила – и совсем пропал. Ведьма ты, - добавил он без порицания. – Я вольный был, а ты связать меня хотела – вот и бежал я, все бежал, все бежал да бежал…
Он повторял, а Марфа отлепилась от стены и, опасливо подкравшись, стала рядом, вслушиваясь впервые за столько лет в связную его речь
- Воли, говоришь, искал? - закипала постепенно она.
Митрий вздрогнул, будто забыв, что не один он тут, и продолжал:
- Воли да воли, дорожки да пригорки, все вперед да вперед: недаром говорят – дорога не для людей, для лешего дорога-то… - Митрий впадал в обычное свое состояние и Марфа, поняв это, жадно прильнула к нему, пытаясь услышать, быть может в последний раз, что-то важное от него.
- Не успели мы, Марфа, не успели в дорогах-то наших вместе побыть. Недолюбил я тебя, - закончил он, оборотя к ней слепое свое жалостливое лицо.
- Ах ты недолюбил?! – Марфа закипела, вознеся над ним кулак, и Митрий будто увидел его, сжатого до крови из под ногтей: втянул в плечи голову и задрожал.
– Не долюбил???
Кулак ее опустился безвольно и, отвернувшись, она добавила с горечью:
- Еще как долюбил, вон, - Марфа мотнула головой в сторону дома, - вон как долюбил, эва… - и ушла, оставив его сидеть в часовенке, уже опять пускающего слюни.
И сейчас, вернувшись с пристани, увидев впереди неизбежное горя призыва, Марфа думала в первую очередь о сыне, во вторую – Митьке-ходуне: кто ж накормит, кто помоет, кто возиться с ним будет, пока она станет ждать?
И пришла баржа, как и видела это Марфа заранее, второй раз, и взяли ее Олешеньку, увели, обмякшего, двое солдат – всего двое, хотя прежде и пятеро не справлялись перетянуть у него невод в реке, и Марфа стала ждать, стоя на крыльце, глядя на реку.
Не любили ее и раньше, теперь же, укутанную в черное, неподвижную, стали бояться, пугали ею детей: - Вот не будешь мамку слухать – придет тётка Марфа, заберет… И дети жались от нее к заборам, когда проходила она по деревне лишь дважды в неделю: один раз к Митрию и другой – в церковь.
Неприветливый священник к крестоцелованию допускал ее редко, под настроение, да и не рвалась она так – только к крыльцу своему, да из жалости – в лес, к Митьке. Тот сидел, каждый раз после мытья хмурясь, без улыбок и обычных своих радостных пузырей, будто тоже ждал чего-то неминучего.
V max, 6666, у нас промысловиков-китобоев нет в принципе. В Норвегии есть и в Японии, у нас нет, мы типа природу защищаем.
Чучело кита, даже трехметрового китенка - это не для квартиры однозначно. Это Денису придется заводить опять тему Строители-Сила - чтобы расчитать двутавр. Только скелет. И то, при трех метрах, если полный скелет - это килограммов двести.
Про Сухарева - удивлен, не знал...
Самый реальный вариант - набрать костей на Чукотке, там этого добра хоть попой... Да хрен с ним с целым скелетом: штук 5-10 позвонков взрослого кита - это уже офигенно экзотично будет смотреться. Ну или черепушку собрать полутора-двухметровую - тоже весьма и весьма...
Ну, в общем, 30 штук - туда, + 30 штук обратно + наверное штук 30 - за груз, плюс на Чукотке пожить хоть пару деньков... В 4 килобакса обойдется приобретение.
Но красота... :)
Jefa, это лебеди-шипуны, в основном - прошлого года рождения. Обрати внимание: у дного на шее кольцо. Кольцевали, судя по цвету, или литовцы или на Гельголанде - они там как раз желтые используют.
Кольцевал я этих сволочей... Сильные как черти, всего избили, блин.
Фрак, фрак... Совсем уже близко подобрались - и так и не нашли.
Под фрак что надевают? Что торчит такое белое на груди у Онотоле?
Туго накрахмаленная нижняя сорочка, которая называется... пластрон.
И нижняя (брюшная) часть панцЫря черепах называется... пластрон.
Загадывайте дальше.
Блин, тормоз...
Тут в курилке месяц назад отметился чел из Анадыря - вот к нему нужно стучаться. У них там националы аккуратненько скелеты очищают и чуть ли не хижины из этого добра строят - капища какие-то, по-крайней мере.
А скелеты - да, Str256, пованивают... Кость - это не каменный монолит, там в ней много чего есть, все и не вываришь.
Кстати - трехметровый кит, из тех что у нас обитают на ДВ и Севере - это реально детеныш, их даже националы не бьют. Скорее можно по костям двухметровый череп собрать с берега, чем трехметровый скелет.
Нет. Ни трех черепов на картинке не видно, ни черепахи с таким названием нет в природе, насколько я знаю.
Подсказка №2: перечислите в уме все предметы одежды изображенных на картинке господ... Отгадка там.
Калинин добавил 18.05.2009 в 21:43
Ухожу ребенку книжку читать, вернусь через полтора часа.
Подсказано, что искомый предмет своим названием связан с черепахами (со всеми черепахами, не с каким-то конкретным их видом), подсказано, что сабж - в одежде одного из участников фотки. Больше не подскажу, разве что только... подсказка №3 - еще сабж связан с высшим светом и торжественными мероприятиями.
Все, поехали. :)
(Не отгадаете - начинайте новое, не обижусь).
6666, направление - таксидермические конторы и отдельные таксидермисты при зоомузеях.
Первое что приходит на ум: таксидермическая мастерская Сухарева (погугли) - здесь, в Питере, где-то в жопенях на Седова сидят. Считается лучшей в стране.
Второе что приходит: отдел таксидермии в Зоологическом Институте (надо зайти со двора - через выход, где экскурсанты выходят), слева будет тетенька в будке сидеть, пререкрывая путь налево по коридору. Надо тетеньке сказать: "я к таксидермистам" - и пройти-таки налево, по коридору они будут сидеть за второй дверью (по правой руке). Ну и там им изложить...
Третий путь - связаться с какими-нибудь промысловыми или военными северными мореманами... Мурманск там... За деньги они и стеллерову корову отловят... Но я бы этим путем не пошел - браконьеры они безбожные.
Насчет "не вонял": это надо стопудово обращаться к спецам.
Я бы трехметровую хрень не смог отчистить до состояния невоняния, даже с учетом того что я сотнями коллекционные тушки чаек и прочей фигни для ЗИНа заготавливал. Тут опыт нужен и реактивы соответствующие...
Ни разу ваще.
Вопрос не на логику, чисто на знание (= неинтересный, но все-таки...).
Поскольку сложный - подсказываю: предмет непосредственно связан с черепахами своим названием, т.е., его искомое название есть и у черепах.
Котелок? С черепахами связан? Ну это разве коль варить черепаховый суп в нем - в котелке, стало быть... :)
Не, не то.
