Пожалуй, буду считать всё вышенаписанное авансовым комплиментом мне, а текст из первого поста - вынесенным на суд вам.
Приношу извинения за сырость его, сырцовость - и публикую отсмотренный вариант, лучший, как мне кажется.
------------------------------------------------------------
Створ улицы, сужающаяся воронка домов, мостовой, занесенного белым асфальта. Дымчатое небо – ни лучика, ни просвета; январь, морозно, утрене.
Петербург.
Улочка, явившаяся в городе велением застройщика доходных домов Смирина, купца и почетного гражданина, соединяющая двумя десятками своих строений Большой Проспект и Чкаловский (ранее не существовавший), коротенькая, с непамятным названием Звонная.
Невеликая протяженность ее нынешней снежною зимой была увеличена вертикалями сосулек и невнятной горизонталью сугробов: вверх-вниз, снова вверх, и автомобили раскачиваются, выезжая из накатанных колей, пыхтят, судорожно размахивают щётками лобовых стёкол, сдают назад. Иные подчиняются, остаются нетрожной до февраля (или марта?), вместе с сугробами, частию улицы, успокаиваются.…
Провисают электрические провода над ней, поросшие инеем, с проводов вдруг на коричневое месиво падают капли белейшего снега и лежат, неподходящие, на коричневом, пока не вмелются рифлёным колесом в окружающую грязь. Жалко их, недолго живут, красивые.
Перебирается через Звонную болезненного вида офицерик (их много ходит тут, с ракетами в петлицах, вид у них совершенно земной и сытый – служащие Космической Академии: вот нелепость!).
Офицерик оскальзывается, роняет бумажный куль, подхватывает его у грязево-снежного покрова, выправляется, и, спохватившись, отдает честь сумрачному полковнику. Тот не видит, его тяготит портфель, портфель задевается женским коленом, женщина скривливается секундно, смотрит сначала на полу шубы, потревоженной наглым саквояжем, потом кривится ещё: всё-таки больно. Полковник старозаветно прижимает к сердцу руку, конфузясь, и уходит опять своими густыми бровями в сумрак карьерных дум.
Столкновение в створе улицы заставляет даму выпрямиться (дамы по щиколотному снегу ходят, обычно подавшись вперёд и недовольными), остановиться, и начать поиски чего-то в глянцевой сумке.
(Наблюдатель перекладывает чубук в другой угол рта и старается уместить в память даму, картину улицы, автомобили и сумрачного colonel’я.
Не меньшую трудность для запоминания составляют аккорды сосулек, свисающих ошую и одесную его глаз, уходящие по козырькам кровель до самого Большого, причём там, в дали, их размеры становятся совсем уж циклопическими. Так и видится: если каждая из них уникальна формою и длиной, то стоит ударить по первой, второй, третьей – и зазвучит улица ксилофоном крыш, свойственной только ей мелодией).
Нынешняя начальница горожан, попустительством Божиим возведенная на местечковый трон, уроженица тёплой и глупой Шепетовки, наша инфернальная губернантка не предполагает бедствия простых людей от заснеженности города, и, конечно, не ведает радости художников и поэтов от того же бедствия. Отдыхает себе где-то на тёплых островах, нежит увядшую кожу, строит козни и – предположу – сжимает артрические пальцы в злобе, свойственной политикам и недобрым старухам.
К чему тут губернантка? К неубранности, конечно, к беспорядку – свойству всех правителей, обязательному им по чину, и лишь количественно разнящемуся в зависимости от личного радения. Радения нет – снег и безобразия есть, вот как у нас.
Не будем её судить – подневольна она этому закону Природы, как и всякая безмысленная Божия тварь не вольна противустоять беде.
Стоит и думает наблюдатель – чем же улица сия славна, чем или кем?
Не была она известна событиями; разве что особенным спокойствием была укрыта в последнюю войну – не горела, не переправляла собою важных для государства грузов. В отсутствии доблести была её особенность в героическом нашем граде, не более того.
А из людей, что оставляют меты, держащиеся в пространстве, было лишь двое.
Профессор ботаники, знаток семейства орхидных, составивший по ним учебник и сгинувший в поиске новых своих губастых лепестками ценностей где-то в Туркестане, да удивительная Лара Айзиковна Роттергюне, за фамилию не признававшаяся ни местными евреями, ни немцами, слабая поэтесса.
Ее правнучка (наблюдателю и мне хочется поставить ударение на ”у”, да не позволят филологи) живёт и поныне в спускающемся стеклянными уступами к Звонной доме, что выстроен в позапрошлом году.
Эльза Марковна Роттергюне, не взявшая простецкой фамилии мужа и оттого, в частности, разведённая, проживает в доме сем, пугаясь каждый день прозрачности его стен, начинающихся от пола. Пол неприбран, усыпан с прошлого года конфетти и иголками, но сделан из тика. Простецкий муж обеспечил Эльзу Марковну, с коей я не знаком, дорогою отделкой.
Вот и всё.
Не удостоилась со времён своего прорубления в хилых наших лесах ничьего специального слова улица Звонная. Даже моего – лишь мельком.
А двести лет тому здесь были дачи, а сто пятьдесят – селилась голытьба, а чуть позже учинено было освоение удалённых этих, бедных людом и лесом мест – и построилось.
В два десятка лет, до самого Поворота, проклятого и тут живущими (немногими) и живущими там, образовалась целая улица, с домами в пять и шесть этажей, несуетная от основания и допрежь.
По правую руку, по нечётной стороне Звонной окна обрамлены картушами, каждый из которых венчает трагическое женское лицо (Смирин был театрал), дома имеют вид классических. По левой стороне живёт сквер с древними тополями, со взрывоподобными шаровыми ивами и кустарником.
Туда, в сквер, тянет внук свою маленькую круглую бабушку, на ней выцветшее коричневое пальто с воротником из усталой нутрии, чёрные валенки в галошах и мышастый пуховый платок.
- Пойдём быстрее, Ба, быстрее!..
- Илюша, Илюша, дорога... - кричит бабушка, увязая в снеговой грязной каше, а внучек уже перебегает на ту сторону, окунается в сквер, ныряет в воробьиную родину – непролазный боярышник, и теряется там.
В оцепенении, забыв обо всём, распластавши руки по хоженому только галками снегу, ждёт он в кустах необыкновенного чуда: как спустятся из угрюмой небесной тверди свиристели на стоящую посреди кустовища рябину.
Она только, да тополя, остались дикорослыми в сквере, она лишь привлекает этих невиданных толстых птиц фламингового окраса с жёлтой тельняшкой по крылу. Если подождать тихо в укрытии кустов - спустятся они, переговариваясь своим "фырррррь-фырррррь" прямо над тобой, и будут искать, искать на молоденькой рябине давно кем-то съеденные ягоды.
Они роняют с веток снежок, пересвистываются и, говорит сосед дядя Коля, прилетают к нам только в морозы поесть ягод и унести с собой противную зиму.
А что ж она противная? Она красивая, можно купаться в снегу и кидать льдинки в страшные тёткины маски над окнами: тётки стерпят, хоть и кривят губы. Этими масками увешаны все окна на улице, а где их нет - там какие-то гербы, или каменные ветки, а напротив - некрасивый стеклянный дом, а в доме - баба Эля, которую все не любят, к которой они с Ба не ходят, потому что она злая.
Как Снежная Королева в своём стеклянном замке.
А вот и свиристели!..
- Илюша, Илюша!.., - кричит маленькая бабушка, но голос ее перекрывается шумом проспекта, чрез сугробы которого ей не перейти, и стряхивают провода неземной белизны хмарь, и горько смеются замороженные маски на старых доходных домах…
Варкута, вот сюда посмотри, скоро начнеётся, на той неделе.
Не шутит, а призывает к правильности изложения, шоб без двусмысленностей. Унылый, въедливый Калинин требует хорошо написанных текстов... ;)
Это ты меня с кем-то спутал.
Это ты меня с кем-то спутал - 2.
Ни к трусам, ни к булочкам не имею ни малешего отношения. Ну, разве что, трусы - ношу, булочки - ем.
Во, во, точняк! Я тоже терпеть не могу российскую интеллигенцию.
Рассадник, болото и зло.
Как только начинают "позиционировать" себя интеллигентом - всё, кранты, пропал Калабуховский дом...
Да уж, избави Бог!..
Там на фотке денег-то денег - мильона два. Ну - три. Ну, ОК - пять.
Тыщ 500 - гектарный участок в западном Приладожье, в районе Приозерска, мильён - домик на ём, пара автомобилей, катер, пара лет путешествий с семьёй по всему миру: глядь - и мильон остался на руках, и всё...
В общем - неправильная картинка, не пацанская.
Вот правильная:
Побольше ненависти, побольше! У Лема в "Эдеме" есть такой сборный термин - гневисть, очень подходяще.
Я понаблюдаю, получится ли у тебя на самом деле "уйти из этого", или запала хватит остаться и продолжить 🚬.
Елена Бурдюгова, возбуждаю?
После длительного новогоднего перерыва, полечив печень и продравши, наконец, глаза, восстанавливаю возможность размещения ваших статей в новостях, условия см. выше.
ПР морды изменился до 3, но трастовость сайта и скорость индексации новых страниц не уменьшились ни на йоту.
Вэлкам!
Игорь ( Родной Портал), они тоже умеют, и бабы у них красивые есть. Меньше Задорнова слушай.
Елена Бурдюгова, себя я не причисляю к группам. Я и один - да с овин.
