ТСу - 3 балла штрафа за неанонсированную ссылку.
Парфёнову - ни копейки больше из федерального бюджета на съемки его подрывных программ о Пушкине и СССР.
Эрнсту и его старшим товарищам - копролит кита в подарочной упаковке.
Топик находится под охраной поросёнка Петра!
Это Путен сказал? АААААААаааааааааааааааааааа!
У нас есть шанс построить Европу?
Были в отечественной истории примеры такого вот желания влиять и строить, бывали...
Для этой цели Иван Третий взял за себя Зою Палеологиню, принцессу греческую, а внук его, Четвёртый Иван (это которого с разным успехом играли в кино Яковлев и Мамонов) всё подкатывал бейцы к Рыжей Лиззи, королеве Английской.
Надо бы Вовочке посоветовать отлипнуть уже от молоденьких гимнасток и направить свой взор на матримониальные связи с царствующими домами Европы. Пошлют, правда... Но это единственный способ нам строить Европу.
Клоун...
Вот, небось, твоего бывшего хозяина папаша, он такие дома печёт как лепёхи, и отец его пёк. И дед – не ходили на поле картошки выковыривать гнилые.
Я мальцу рассказываю про них – про картохи, а он, смотрю, не понимает, спрашивает – а какую помощь вашей семье оказывало государство в те годы?
Ох, ты, говорю, бестолочь, как же – была помощь: можно было быть уверенным, что твоё место в автобусе ни один белый не займет! И еще негритянские колледжи были, да. Вот Диззи-то как раз такой окончил. Он учёный, стало быть, а я – так, при оркестре погремушка.
Он, конечно, мастер был, и щёки не напрасно надувал свои, как белка, которая орехи домой тащит. Как он, пожалуй, только Паркер мог сыграть. Да я.
Но его дудка ломаная не по мне – всё с перескоками учил, синкопами. Всё изломанным, говорит, стилем надо, это, говорит, и есть бибоп. А ты, говорит, какую-то тоску нагоняешь. А как, говорю, без тоски? Я, говорю, человек не смешливый, это вы только, шеф, смеётесь.
Так и ушёл от него. Ага.
С ним ли, без него, но я хотел как папка играть, а этот, на лодке, он как папка ничего не сделает – пустопорожний вырос балбес.
Погляди, кот… эй, кот… Соул! Где ты есть? Погляди что удумали – прыгают в воду, а девки-то голые, Господи прости!
Папаша-то его дело знает. Дом, правда, скрипит весь, даром что “самый лучший кедровый дом в мире”. И скрипит, и ступеньки ходят, и ещё что-то. Подарить дом – ну надо же! Я вот, на старости лет, рекламой домов стал – видел бы папка меня…
Хорошо, что от Диззи ушёл тогда: он с оркестром сразу стал в Европы ездить, в Карнеги-холле выступать – будто мешал я ему. А теперь он освободился. А мне в Европы боязно как-то. Да и что я там не видал?
- Ты, говорит, мой ученик, а учеником я не всякого назову. Хочешь, говорит, уйти – а куда? Ты что-нибудь свое создал?
Я отвечаю:
- Да буду играть, как папка мой играл. И всё. Найду место, чай.
Щеку надул, поразмыслил о чём-то, - ну, говорит, как знаешь. Со мной ты под крылом, а там, на Юге – на ветру.
А там я и приглянулся. Поехал туда. В первый же клуб зашел (а у меня тогда машина уже была). Спрашивают – кто таков, а потом узнали, представляешь? Уже на картинках-то я был, вместе с Диззи. Рэй тогда спел “I’ve Got a Woman”, а я – “ Mammy in Miami ” и вот с этого соул и пошёл.
Тогда и узнавать стали, а теперь, видал – президент приезжал. С юбилеем поздравить. А это не юбилей, а помрачение мозгов – девяносто пять лет-то. Когда тебе столько лет, эти годы твои как бы от тебя отделяются. И остаёшься во всём мире только ты и твои девяносто пять. Уж дети померли тех ребят, которых я знал. Вот с тобой, кошак, и общаюсь. А без тебя бы с собой стал говорить, тронулся бы.
А президент этот дурак, каких мало, и не поговорил ни о чём. Только всё зубы показывал до ушей, что твой Армстронг.
Оглянуться тогда не успел, в новом-то клубе - сразу взяли, да деньжищ куча.
А куда мне столько? Вот мелким помогал, они всё мыкались, да потом деткам их. Да ещё всяким другим племяшам – и играл, ага, и пел. Вот так и надо играть – как папка на гармошке. Или как ты вот, сволочь – от души.
От души мне стену когтишь, скот такой! Брысь!
Дак тебе, выходит, десять лет уже?
Ну, ты того времени не помнишь, когда мы с Рэем “выстрелили”… что за слово придумали, ну скажи на милость? Тогда и прабабки твоей ещё не было. А мы уже пели. По-кошкиному счёту получается тебе лет 60 на наши годы. Молодой, бодрый ещё.
И вот у Диззи к шестидесяти только щёки-то надулись до самого большого размера. Совсем носа было не видать, когда дудел.
А как хоронили его, я вот что приметил: все как нанятые плачут, слёзы текут, и так аккуратно их платочком: смых, смых – и дальше рожи каменные.
Знаешь, когда люди врут? Когда плачут. Вот когда плачут, сразу видно, переживает человек, или отбыть номер пришёл.
Диззи вначале думал, что я номер у него в оркестре отбывать буду, потом сам мне признавался.
А на похоронах вот на что смотри: если по носу течёт слезинка, а человек не морщится, снимает платком – значит нечестный человек, да. Значит маска у него резиновая, а не лицо. Когда слезинка по носу течёт – нипочём не удержишься, наморщишь морду. Или быстро-быстро смахнёшь – щекотно. А вот если все зарёванные, морды красные от вытирания и носами шмыгают – хороший человек значит помер. Или плохой – а плачут хорошие.
Вот Диззи был…
Ты что делаешь там с кистями, эй? Отойди от занавески, кыш, кыш!
Вот чёртово семя, уж шестьдесят лет тебе, а всё не угомонишься! И я-то, дурень старый, с тобой ещё говорю. Как с человеком, а соображения в тебе нету. Вы вот, коты, как вылупитесь с удивлением, хоть беги. А всё потому, слышишь, вы всё силитесь понять, что тут вокруг происходит такое, у людей, да не можете. Вот и пялитесь так. И собаки ещё тоже, и дети.
Ну или вот тоже без соображения были – Чёрные Пантеры. Здоровые таки молодцы, в очках, куртках, одинаковые, как зубья у гребешка. Все в чёрном – и про равенство почище политика врут. А у самих пистолетов по два на каждого, под бляху ремня засунут и красуются, а бляха – с тарелку.
Я тогда с ними пел, потому что они очень уж просили, а так – да сдались они мне. Как гнилая тыква дятлу.
А потом Мартин долго меня ругал за это, долго... Обиделся на меня, а я-то что – я играл да пел, мне вот – как тебе, коту, всё едино где играть – хоть на травке, а хоть обои рвать. Ты вот на травке валяешься, а я играю на дудке, да пою. Мне больно понравилось, как этот англичанин сказал:
- Мэйн, говорит, не музыкант, - он не играет, а живёт, и из него исходит музыка.
Да, вот правильно сказал. А потом пропал куда-то – то ли сел на поезд и уехал в свою Англию из нашего сумасшедшего дома, или, вроде, убили его, не помню уж – старый...
- Н-да, старый, постарше тебя буду, чёрта! А конверт с пластинкой с его ты разорвал, помнишь, на той неделе? Тот вон конверт, с четырьмя мордами, он на конверте как раз и надписал мне про то, как музыка из меня исходит. Чудак был…
Вот, смотри, сейчас отнесу тебя на лодку-то, к мальчонке, скажу – забирай обратно свой подарок, он тебя и утопит.
Дрянь мальчишка, да.
А не надо тереться об меня, не надо. Ну закряхтел, и что – жалеть сразу? Ты вот с моё постой на задних лапах. Закряхтишь. Жалость у него. Знаешь пословицу: кошка жалась – и та … В рифму там…
Сиделка, вон, тоже все жалеет. Вам, говорит, мистер Мэйн, сэр, ничего не стоит поставить маленькие эскалаторы с этажа на этаж. Или лифт. Я как представил, что будет у меня тут, как в торговом центре: вжжж – наверх, вууух – вниз, да прозрачные. Сверкают! Боюсь я их, вот что. Поднимусь сам как-нибудь.
Матерь Божья, что это там на веранде? Что, кто упал там? Давай, давай, пойдём. Нечего жаться сразу – может плохо там кому. Пойдём… да не тычься ты с разбегу-то в стекло, сейчас, сейчас, отодвину. Двери тут у них стеклянные, ручейки с подсветкой… Там может пьяный кто убился. А кто сюда заберётся-то, кругом охрана? Ай, не мальчишкины ли девки сюда!.. Ох, погоню сейчас метлой!
- Кто тут? Где? Ты, сосед, что ли?
Кот! Соул! Ты чего там разворошил уже, что это за пыль на морде? А что это такое тут отваливши?..
Это как так? Это же кедровый сруб должен быть. Канадский кедр красный. А тут – доски, оказывается, красные, а под ними труха. Да прессованная какая-то и воняет. Это у тебя в трухе рожа-то, кот?
И что теперь соседу-то скажу, старшему? Это, получается, он думает – из кедра дома делает, а работничики-то евонные вместо этого из досок строят, да трухой просыпают?
А скажу – я же буду и виноват. Это уж как водится. Ага. Вот сказал тогда Диззи: у вас, говорю, шеф красивей всех получается, да не хочется под вашу музыку посидеть да погрустить – того как подменили. Я его шефом всегда звал, до самого конца.
А уж тот немолодой был тогда – а всё выступал. Может, это я в гроб-то его загнал?
Смолчу лучше, хоть не расстрою человека.
Эй, кот, куда метлу-то зашалыгал? Опять по всему дому искать… Пойдём, вредная твоя душа. А не пойдёшь – рыжему верну.
Так и знай.
… Обморок кошачий, иди сюда. Нечего по углам тереться, я тебе уши-то сейчас оттреплю, за трубу да за веранду. Не идёшь? Ну, сиди тогда, я тебе буду рассказывать – а ты слушай, сволочь, не перебивай. Кому рассказывать-то ещё. Вот коту только. Мальчонка-то вырос, ему теперь только девки, вон. Тощие. А раньше, бывало, сядет, уши развесит, как ты вот, да слушает. А чего слушает – и сам не понимает – тоже как ты.
Рыжий-рыжий он был, помню, как апельсин. И сейчас, вон, на лодке – будто огонёк прыгает. Спросил, помню:
- А почему вы участвовали, мистер Мэйн, в движении Черных Пантер. Это ведь было террористическое направление?
- А, говорю, направление чего – ты знаешь?
Тот насупился так, как скунс перед тем как навонять, наморщился, и говорит – Это было ультрадиканное движение за права цветного населения.
Ну я тогда, помню и ржал – как Диззи в день первого прослушивания, ровно так.
– Не утрадиканное, говорю, а ультрарадикальное. А ты, говорю, где такого набрался?
Отвечает:
- Вот сейчас в школе проходим, очень, говорит, интересно – а вы мистера Нельсона Манделу видели?
Ишь, пострелёнок…
Дети – они умные ведь внутри, но не могут ничего толкового сказать. Вот родился человечек, а глаз строгий такой – смотрит. Куда это его выпихнули. И орёт потом несколько лет кряду – сказать-то не может ничего. Язык ещё слова не складывает – а внутри соображение уже есть. Вот и изводится, бедный, криком кричит.
А теперь вот, как вырос, и не зашёл ни разу. Неинтересно ему со мной.
Это он в десять лет – про Манделу, а года три спустя уже, смотрю, в кота моего палит какими-то шариками из-за забора! Ружьё-то страшное, хорошо хоть шариками.
- А и поинтереснее, говорю, знавал. Манделу не знал, а вот дед мой зато Нельсон как раз. Торговал живой рыбой, которую мои братишки наловят – а ловили-то на нитку с крючком из скрепки или курьей косточки, голопузые. А дед сидит себе, костыли его рядом лежат. И вывеска над ним: “Продаем живую рыбу”. М-да.
Того деда как-то взяли и подстрелили: просто ехали – и из окна машины стрельнули, а мелкие прибегают:
- Деда, деда, мы сома тащим, нам никак, помоги, мы нитку к дереву подвязали – а у деда новая дырка в голове. Вот, говорю – деда своего вспомнил – и хоть в Черные Пантеры, хоть в Зеленые Еноты пошел бы.
- А почему, спрашивает – вы что, с детства злость копили?
Да, уел он меня этим вопросом тогда, уел… Выписал бы ему затрещину, да нельзя – время не то нынче, мальца и не ожжёшь, ни-ни.
А меня тот Диззи на первых порах разве что роялем не колотил. А так всем приходилось. И по кумполу и по другим прочим местам. А расскажешь кому – не верят, это ж, говорят, гений.
А что тот гений – от труда всё. Про меня вот тоже теперь говорят – гений, и это… во – столп и основа культуры соула. Тьфу! Фундамент, говорят - а я свой личный фундамент, который пониже спины, так просидел, пятки так отстоял, что, наверное, даже вот тебя, сволочь когтястую, и то бы научить мог на дудке играть.
Чего смотришь? Нассал где опять, или нашкодничал. Вот смотри у меня – даром что десятый десяток, а соскочу сейчас ракетой. Увернуться не успеешь, прохвост.
Ещё вот помню: у Диззи летал, как барабанная палочка: и “за пивом мухой” и “Альфреда разбуди и приведи в чувство” – и только в последнюю очередь – “почему не репетируешь, бездельник”.
Вот и когда репетировать, а? Вот ночью и сижу: ду-ду, ду-ду-ду. А ночь знаешь когда в клубе начинается? В четыре утра хорошо если гости расходятся, с четырех-то до пяти – уборщики, да оркестр делит куш, да переругаются. Потом ещё пьют, потом со звукозаписывающей студии если кто был в зале – с ним тоже пьют, и импресарио всякие и промоутеры суетятся и тоже пьют, а вот мне часов уже в 6 удаётся первое свое ду-ду сделать. М-да-а.
И уж ладно хоть не тыкали что чёрный – сами все чёрные были, как смола.
Чёрные-то чёрные, а машины дай Бог всякому белому у них – так и подкатывали на своих белых фаэтонах. Ничего не боялись. Нет. Не то что наши – наши все какие-то тихие да забитые. А эти наоборот: мы, говорят, цвет нации – и не важно, какого мы цвета. И – ржать сразу.
Смеялись много, да, особенно сам Диззи, вокруг которого там всё вертелось. Диззи всегда был таким клоуном немножко, шутом что-ли. Но как играть начинал – кто в плач от его игры, кто лоб морщлявит, а ещё пишут-пишут какие-то корреспонденты в свои блокнотики, будто могут музыку записать.
И уж как дудку свою согнул, как стал выдавать эти свои скэты – а и похабщину иной раз - так у него над дудкой словно бабочки стали летать. Вот все рты и разевали. М-да. Нацепит ведро на голову, да пальто и в перчатках играет, а стоит какой музыкальный критик (их много у нас ошивалось, жили тут, можно сказать) – шляпу на затылок сдвинет и слушает – аж слюна течёт изо рта, ага. Потом быстро-быстро настрочит в блокнотик – и побежал, глядишь, к телефону, диктовать, значит статью.
За второго я у него был, второй саксофон, а первым – Паркер.
Ему вот очень нравилось, Диззи самому, что я всё дудкой зову – и саксофон свой, и трубу его ломаную – а потому просто, что мне не выговорить никак было. Это он колледж кончал, а я – какое там. Мои колледжи все на картошке были. Да на уборке абрикосов. Да рыбу ловили, да ещё…
А он, значит, встанет эдак, ногу выгнет, что твой балерун и кричит:
- Мистер Мэйн, на каком инструменте играете? – и подмигивает по сторонам. А в зале уже битком, дымище. На сцене кто-то струны рвёт у контрабаса – ритм задаёт. А я стесняюсь – ну хоть язык ломай, а “саксофон” не выговорить, и отвечаю:
- Мэйн, вторая дудка оркестра Диззи Гиллеспи! – и вот ну обязательно-то оступлюсь при этом. Или мне пивом зальют манишку – так дураком и поднимаюсь на сцену.
Поднимусь – и понесётся: шеф балагурит, из зала чавканье, официанты бегают, он уж начинает наговаривать что-то в микрофон, а я у него заместо дурачка. Чтоб зрителей повеселить, ага.
Возьмёт меня, бывало, за плечи, обнимет, и на ухо шепчет, договаривается каждый раз перед выступлением:
- Ты, говорит, Джонни, как бы замешкайся перед выходом, для смеху вроде, а я тебя вызову и ты нарочно невпопад и вжарь на весь зал, понял?
А что мне – нарочно, я и так всё время мешкаю, да и получается не номер вроде циркового, а самое настоящее моё растяпство – и так каждый раз, каждый раз!..
И вот я почему и ушёл-то от него…
Ежа тебе в морду, опять взялся, а, сволочь? Оставь бахрому!
Надо было так и назвать тебя – Сволочь, да малец уже назвал: “Соул”! Какой ты Соул – в тебе души нет, одно безобразье. Оставь, говорю, бахрому! Вот верну тебя хозяину-то, будешь знать.
Хозяину-то, правда, уже… а сколь мальчишке – получается двадцать, что ли, уже? Господи, а я всё живу! Вон, на лодку тебя сейчас как зашвырну – будешь знать.
Значит если ты – Соул, так и слушай про этот соул.
Вот что я тебе скажу – никакого соула нету, всё это белые придумали, или ещё кто, не знаю. Соул – это как папка мой на гармошке играл: сядет себе у стола и давай дудеть в неё, пока всю не обслюнявит. Вот это была душа, вот так я и играю, как папка. И никакой гениальности, да.
Тут вон – посмотри, посмотри, поверни башку-то – вот на стенке видишь кружочки блестящие в рамках? Это вот мне за этот соул и давали, и тебе, да, чтоб жратва у тебя хорошая всегда была.
Досыта едим, ага, а при папке-то жратвы и не было, почитай. Сидит он за столом, гармошку мусолит, а на столе – блинчики, да банка, Karo написано, как сейчас помню, а в банке той сахар – иногда. И мелкие сидят в рубашках из того же отреза, из которого матушка себе платье пошила. Вот тебе и вся душа – тут так заиграешь, что только держись.
А вот, думаю, если дудку мою найденную тогда продали, и отца бы, наверное, не лишились. А так… Ох, помыкались тогда, ох покидало-то нас!
А дудка в кофре ещё, а кофр зелёный, как с иголочки – нет, прибрали бы в участок, если б понесли продавать. Потому матушка и не любила эту музыку мою и эту дудку. А как денег ей принёс, первый взнос за дом, не обрадовалась.
Будешь думать в этом ключе - к возрасту Деды поверишь в НАТО, проамеров, атлантов и иллюминатов.
Kamchess, тьфу мне в глаза! Перепутал, стыдобища!
grafomanka, ты не уходи, ща многабукф выложу. Мнение интересно.
zhitov, а СевКорея раз в 10 меньше Югославии - не наказывают же...
Никому мы нафик не нужны... С этой невесёлой мыслью придётся смириться.
А что касается знаменитого заявления Кондолизы, насчёт того что нечестно ресурсы расположены - ну дык, во-первых, сдуру брякнула, а во-вторых - на фига наказывать ракетами, если можно въехать в Крмль на грузовике с деньгами и все эти ресурсы спокойненько купить?
Торговля всегда рулила войну, как Леонардо - Ван Гога, на мелкия лоскуты.
А уж торговля с продажными чиновниками - как Леонардо - меня.
zhitov, не, Колыбель Демократии не США, а Нижний Новгород. Вече там, всё такое...
У нас демократические традиции имеют вдвое большую историю, чем вся история этих жалких Штатов.
А закавыка в том, что все эти 60 несправедливо обвинённых - они не из Новгорода, а так - из разных местечек в Москву понаехали.
Подпишусь на топик.
Жду Друида и Паука.
Очень хочу также услышать рассуждения Шевцова об индейцах.
Про линчевание надо и - совершенно непременно - о колониальных войнах по зохвату Поца в Афганистане и Ираке.
Слабаки, короче.
Чехлов нет.
На стуле, кресле и чемодане.
Увидеть фибровый чемодан без чехла можно только в кино, а так - и дома он стоял на антресолях в чехле, и уж, тем паче, в дорогу ехал тоже.
И кресло, и стул - всё в чехлах.
Вот что пишет Гранин:
А ведь победитель мог бы получить ценнейший и полезный приз: утеплённый зимний чехол от авианесущего крейсера "Адмирал Кузнецов"...
arkadiy_a, не важно, кто сел в кресло. И кто на стуле сидит и кто на самом чемодане.
В кресле, допустим, глава семьи сидит, на чемодане - отпрыск его, а на стуле - вообще никого; супруга главы куру варёную забыла на кухне, побежала в фольгу заворачивать.
Вопрос в том, чего не хватает в этой картине.
Предмета какого, или предметов, непременных.
Перечислены: стул с мягкой обивкой, старый, кресло старое, драное, чемодан фибровый.
Чего нет?
