Не дожидаясь пятницо тчк осенило тчк выкладываю обсуждение тчк (с)атана

Намёк на Магилёўцы? :)

(С)атана, лучше напишите Тигре о том, как белорусские поэты выпустили календарь, где нафоткались голяком. Одни мужики. С названием "Канец словаў". Крэатиффф.

Не читают, так хоть посмотрят...

О, одна фотка

Valeriy, бросайте вы курить, ей богу!;)

Какой курить... так не накуришься...;)

Бардо, spermint, а не пошли бы вы стройными рядами купить мне сигареты?

Не умею я питьздзиравайкружки

Нате

Исчо

Valeriy, тебе каких? Я вот на черную мальборо перешел, бросаю курить постепенно... )

Неприличный вопрос - конечно, красный Винстон...:) Я думаю снова на трубку запасть или на сигареты набивные - мутит меня уже от любого готового курева.

Покажь? не видел...

spermint, Бардо, по ссылкам были, фомята обкуренные?

Ц вас таких нет разве?

Бардо, Вы к ним относитесь?

- Фу, если бы не запятая перед последним словом и оное не с малой буковы, то подумал бы не то...))

(С)атана добавил 26.06.2009 в 18:26

Это Глобус?! Или я не узнал кого-то?

А это видел. Марыйка утверждает, что это придаст сучбеллиту гламура. Угу. Еще бы дискурса.))

(С)атана добавил 26.06.2009 в 18:34

Хорошо. Раз так, то не корчась в муках каких-то там выкладываю незасвеченный текст. Вернее, кусок. Сколько стоит, как думаете, если в таком стиле писать много?

Зы. Знаю, букаф многа. Так мне и не жалко!)

1.

Мерой пресечения оставить свободу как
осознанную необходимость.

В. Войнович. "Претендент на престол".

В палате стояла невыносимая вонь. Желтая лампочка, висящая

посреди серого, засиженного мухами потолка, потрескивала, вспыхивала и мигала, создавая впечатление, что воняет именно от нее. В окно не билась никакая муха, никаких истошных криков не доносилось из-за стены.

В последний раз мне приходилось видеть что-то похожее в юности. Это было в подъезде отшибленной девятиэтажки, первый этаж, предбанник, вонь из лифта, серо-зелёные с оттенком салата стены – и собственно лампочка, обмазанная каким-то дерьмом, вероятно чтобы не сп***ли предприимчивые соседи. Неописуемые разводы ржаво-коричневого цвета, напоминающие говнистый закат на какой-нибудь благополучной шоколадной планете.

- Саша! – выкрикнул голос во дворе неподалёку с явным намерением услышать ответ.

Я инстинктивно обернулся.

Посреди несимметричного двора, задрав голову к небу, придерживая мохнатую шапку правой рукой, стоял невысокий мужик, и глядел вверх.

- Што-о-о?! – лениво ответил чей-то более низкий голос откуда-то сверху.

- Как дела?! – прокричал в шапке.

- Нормально, хорошо.

- Ну и меня тоже.

Мертвая, гнетущая тишина расползалась по комнате в поисках поживы. Только мысли в голове. Мысли, которые повторялись столько раз, что сумели приобрести очарование сумасшествия. Они научились цепляться одна за другую и раскручиваться в калейдоскопическом танце снова и снова. Такая вот игра, в которой некому даже сойти с дистанции. Они научились двоиться и жить своей, параллельной жизнью. Они научились не обращать внимания друг на друга. Их нельзя опровергнуть или доказать, потому суть их – игра, движение вперед, продолжение фразы, сказанной неизвестно кем и когда, и услышанной вполуха и с середины.

Войдя, он остановился, не спеша огляделся. Будто хозяин, молча направился к свободной койке в дальнем правом углу.

Санитары Коля и Жора остались маячить в перекошенном дверном косяке:

- Желаем приятного отдыха, Михаил Степанович. Доброй ночи.

В отличие от обитателей палаты, одетых жалко и небрежно, с безразличием, так сказать, людей мысли, он выглядел даже стильно: темно-синий халат восточного покроя, в золотых и сине-голубых драконах; мягкие тапочки шелка того же цвета.

Я искоса осмотрел его: мясистое лицо с несколько украинскими чертами (хотя, если уж быть до конца откровенным, то я понятия не имею, что значит украинские черты лица, но тем не менее, он вошел с лицом, на котором явно читались украинские черты); в усах, сходящих к подбородку, он не вызывал неприязни. Напротив, мелкие складочки у глаз чуть заметно лучились. Была какая-то собирательность. Кругленькое личико богатенького Будды (Вы наверное видели таких маленьких, посаженных в странную позу толстеньких человечков из глины размером с… черт его знает размером со что!.. серо-голубые такие, маленькие фигурки, излучающие какое-то благополучие за умеренную цену, что ли! вот таким он и был, если вы меня понимаете). Пузатенькая фигурка для провинциалов из серии «Мир камня».

Подойдя, он бойко протянул руку:

- Здравствуйте, меня зовут Михаил, а Вас? – и залихватски уселся на прогнувшуюся койку.

По правде говоря, этого я не ожидал, но пожал его руку. Она показалась мне крепче, чем можно было подумать с первого взгляда, сухая и костлявая:

- Коля, - зачем-то соврал я. И поправился, - Николай.

- Очень приятно, Николай.

- Гм… Мне тоже.

- Давайте сразу же к делу – спохватился новый пациент и сполз на самый край койки, приняв позу человека, собравшегося что-то рассказывать. - Чего зря время тянуть?! – Локти моего неожиданного собеседника упирались в колени, ладошки он сложил в некоем жесте примирения, или как будто греясь у камина, и вообще на лице его читалась какая-то неприятная готовность.

- Что, простите?

Не обращая внимания, он продолжил:

- В истории философской и общественно-политической мысли присутствует целый спектр воззрений на феномен свободы - от её полного отрицания, - он выдержал паузу, - до признания даром небес. Вот лишь несколько суждений…

- Стоп! На хер! - запротестовал я. - Что вы несете?! – и попытался отвернуться в другую сторону, но он цепко ухватил меня за рукав.

Наши взгляды пересеклись, и он тотчас разжал пальцы, немного смутившись, но судя по всему не изменив намерений.

- Как же? – лицо его начало усердно выражать недоумение. - Я просто отвечаю Вам на ваш же вопрос! А вернее даже не вопрос, а утверждение, требующее немедленного разъяснения.

- Но ведь я еще ничего вам не сказал!

- Нет - нет, дело совсем не в этом, - выпустил он рукав моей засаленой пижамы, поднимая обе свои руки в жесте примирения.

- А в чем же?

- Да, Вы ничего не сказали. Но сказали бы непременно! И мне всё равно пришлось бы давать ответ. Так уж - я сразу.

- Согласитесь, - воодушевленно продолжал он, - Вы несомненно считаете, что находитесь здесь по ошибке и взаперти вас удерживает не наличие в вашей голове какого-либо психического коллапса, если позволите так выразиться, а элементарная, столь уже обыкновенная в наше время, врачебная халатность, – его движения были, как бы сказать, немного хаотичные, бессистемные. - И, несомненно, Вы убеждены, что у Вас отняли ваше изначальное человеческое право на свободу? – мне показалось, будто что-то суетливое в нем не соответствовало первому производимому впечатлению.

- А какое дело вам до этого?

- Ответьте же!

- Ну... допустим, – я не смог сдержать раздражения. – Но это не дает вам никакого права врываться в мою жизнь поздним осенним вечером и насильственно навязывать мне свой деструктивный дискурс – если вы позволите так выразиться.

- Я так и знал! – наигранно хлопнул он рукой по колену, и кровать жалобно скрипнула под его плотненьким задом.

Я все понял. В некотором роде, какая бы злая ирония не слышалась в этом, наш сумасшедший дом считается образцовым. Т.е. с точки зрения пружинных коек и осыпающегося потолка – мы как все. Но вот по подбираемому контингенту и количеству пыток, которым подвергаются лучшие из нас ежедневно – впереди планеты всей. Сплошные мученики за идеи. Поэтому появление настоящего сумасшедшего несколько не вписывалось в нашу идиллическую картину мира. В нем просто не было необходимости. Мы за годы скотского существования и несбыточных надежд научились (поголовно все!) с усердием и амбициями заниматься по жизни не своим делом; и пребывание здесь настоящего сумасшедшего – несколько расстраивало сплоченность труппы нашего Дурдомовского Театра имени Первого советского Многостаночника. Меня посетило острое чувство ревности – так дилетант чувствует себя рядом с настоящим профессионалом, наверное.

- Слушайте, я все понимаю – свобода, равенство, братство – аминь и т.п. Оставьте меня в покое!

- Немного терпения, - невозмутимо пробурчал он. - После того, как я честно поведал бы вам, что нахожусь здесь по собственной воле, вы непременно бы задались вопросом, можно ли считать нормальным человека, который сознательно, - он сделал ударение на слове, - находится в сумасшедшем доме, тем самым собственноручно лишая себя всяческой личной свободы и принимая на себя обязанности пациента. Впрочем, за точность формулировки я не ручаюсь…

Я начинал понимать, к чему он ведет, но решил не подавать вида. Может, ему только этого и нужно: выговориться. Да и черт его знает, может, он буйный.

- Если Вы не возражаете, я продолжу, - сказал он, выждав. - Вот лишь несколько из этих суждений. Томас Гоббс трактовал свободу как отсутствие всяких препятствий к действию. Французский просветитель Вольтер понимал под свободою своеволие - это то, когда я могу делать все, что хочу. Немецкий философ Кант в свободе усматривал высшее проявление человеческой духовности - способность человека следовать велениям - императивам - нравственного сознания. Спиноза понимал свободу как познанную необходимость. Фридрих Энгельс уточнил: как действие на основе познанной необходимости. Еще более конкретизирует эту точку зрения американский психолог Фромм: свобода - это действие на основе знания альтернатив и их последствий. Русский мыслитель Бердяев полагал, что свободу нельзя ни из чего вывести, ибо свобода - это не бытие, а дух. В философии экзистенциализма свобода связывается с ответственностью человека за свою собственную жизнь. Какую из концепций предпочитаете Вы?

Невольно я вздрогнул:

- Никакую я из концепций не предпочитаю. Неужто не видно?

- Это невозможно! Быть может, я что-то упустил? Но… кажется, в основе – всё. С интересом выслушаю Вашу. Ну, так какую?

- Говорю вам, ни–ка–кую. Не предпочитаю. Спинозы. Вы довольны?.. Оставьте теперь меня в покое.

Он задумался. Опустил немного голову. Помолчал.

- Оригинально, - протянул он, - но, по-моему, немного нелогично. Ведь Вы сами только что соглашались со мной в том, что считаете себя здоровым человеком и не примирились с тем, что вас держат здесь насильно.

- Ну?.. – с тем же успехом я мог бы назвать кого угодно из этого списка давно умерших мыслителей.

- Тогда, выходит, для того, чтобы вы смогли почувствовать себя абсолютно свободным, по Спинозе, Вам необходимо либо покинуть это место навсегда, что в данной ситуации не представляется возможным ввиду понятных нам обоим обстоятельств; либо признать себя нездоровым и с благодарностью принимать ту помощь, которую оказывает Вам, как больному, медицинский персонал данного учреждения, называя это познанной необходимостью, - он перевел дух, – и не предпринимая никаких действий. Выходит, что в некоторой, пусть даже и чисто гипотетической ситуации, человеку, чтобы почувствовать себя свободным, нужно оказаться в сумасшедшем доме и понять, что он здесь не зря? Весьма оригинально!

- Именно поэтому вы сказали, что находитесь здесь по своей воле?

- Ха-ха-ха, - захохотал он, как будто услышал что-то ужасно смешное. - Оригинально и остроумно! Но я придерживаюсь несколько иной теории. Ха-ха-ха!

Насмеявшись вдоволь, он заговорил вновь:

- На самом деле, друг мой, в моем случае все намного тривиальнее. Я нахожусь здесь по собственной воле, потому что я здесь отдыхаю. Это, если можно так выразиться, мой санаторный отпуск.

- Я вас не совсем понимаю. Вы хотите сказать, что можете выйти в любой момент, и ваше присутствие здесь действительно добровольное?

- Именно, друг мой, именно. Но, не совсем так. Я смогу выйти только тогда, когда окончится курс лечения. До этого я такой же пациент, как и Вы.

- Бред какой-то! Но от чего вас лечат?

- Право, не знаю! Но ни это ли прекрасно?! Ведь, по существу, лечат здесь всегда от одного и того же. От скуки... Вы также хотите спросить, какое удовольствие может видеть нормальный, преуспевающий в жизни человек в том, что проводит свой отпуск в «дурке»? Не так ли? Я объясню. Во-первых, в наше странное время считать себя нормальным человеком - это как минимум неоригинально и не модно. Поэтому, я не вижу никакой принципиальной разницы между теми же островами Кипра, (не считая, конечно, чисто климатической), и этим учреждением. Во-вторых, здесь гораздо тише и спокойнее, чем на том же Кипре. И, в-третьих, в силу своей профессии – я человек занятой и нервный, поэтому и отдыхать мне тоже положено основательно. А дуркой, кстати, это место называют только находящиеся снаружи; здесь же, как вы могли заметить, не называют его никак. Вот, в общем-то, и все.

- Паразительная логика, хочу заметить. Кто же вы по профессии? Если не секрет.

- Почему же секрет? Совсем нет. Я бизнесмен.

- Какой?

- Крупный, - он скорчил застенчивую гримасу и улыбнулся, взглянув себе на пальцы рук. - А вы, друг мой, чем зарабатываете на хлеб?

- Я… писатель… - мне подумалось, что даже полный идиот по сложившимся обстоятельствам мог бы догадаться, что я скажу именно это, и почувствовал себя ужасно глупо. – Вернее, был писателем, пока не попал сюда. Хотя сейчас сомневаюсь, был ли я им вообще когда-либо…- смутившись, я опустил глаза.

- Не печальтесь. Поверьте моему опыту, здесь многие вещи переоцениваешь, и на многое смотришь другими глазами. – Он вздохнул. - И я уверен, что человеку достаточно только верить в то, что он писатель, чтобы уже им быть. И чем в большего писателя ты в себе веришь, тем лучший из тебя получится. Это точно так.

Я знавал одного плохого писателя, так вот он утверждал, что все люди - книги. Нет-нет, не в том смысле, что каждый из нас - это что-то очень оригинальное. Это как раз заблуждение. Излишняя тяга к оригинальности порой способна испортить даже очень хороший характер. Гм… Говоря про человека как книгу, он имел в виду совокупность страниц, на которых ежечасно пишется летопись нашего существования. И вот, однажды, человек начинает перелистывать собственную книгу и становиться писателем. Проблема в том, что у большинства людей это событие совпадает с последней датой на надгробной доске. Надеюсь, я понятно говорю?

- Не совсем… И что стало с этим писателем? Он что-нибудь написал?

- О да, и очень много! Хе-хе. Но популярности это ему не принесло. Поэтому ему пришлось найти себе более приземленное и прибыльное занятие.

- И кем же он стал? Занялся рекламой, наверное, или…

- Ха-ха! - он опять закинул голову назад, - Вы не далеки от истины, друг мой. Он остался человеком умственного труда, только как бы немного изменил вектор его направления. Он стал бизнесменом.

- Как вы?

- Как я.

Повисла пауза. И я сказал:

- А вообще, я считаю, что свобода - это возможность просто сказать, что дважды два - четыре.

Он посмотрел как-то немного грустно и с улыбкой, немного наклоня голову набок. Ответил:

- Ну, скажите...

Взглянув на часы, он встал, снял с больничной койки полинялое покрывало, сильно контрастирующее с его шикарным халатом, висящем на ржавом ветхом гвозде на стене, бросил его на шаткий и чахлый стул:

- А сейчас извините, мне пора ложиться: что поделаешь - режим есть режим...

Лысый повернулся лицом к стене, пожелал мне доброй ночи и почти сразу заснул. В то же мгновение лампочка под потолком печально сморгнула и потухла, издав последний свой сегодняшний треск, не зная, наступит ли для нее желто-коричневое завтра и будет ли оно таким же простым и умиротворенным, каким было сегодня. В отделении выключили электричество.

«Дважды два - четыре», - повторил я про себя в полной темноте и последовал примеру загадочного Михаила Степановича.