Он там тоже был.
А чего его критиковать? Людей нет, материала нет. Будущего нет. Ничего нет.
Карен, Вы к последнему совету тоже прислушайтесь. С ошибками в новости не попадете.
Тогда какое это сразу?
Тема, как и предыдущие, плавно возвращается к своему началу. Через месяц-другой появится еще одна.
К Вам уже пошел? Али как?
Чем лучше?
Наполнять сайт качественными новостями в достаточном количестве, полагаю.
Для того, чтобы люди возвращались на Ваш сайт, это не принципиально!
Пересказывайте своими словами и добавляйте собственные экспртные комментарии. А вообще, учитесь у классика:
...
— Чтобы написать хороший фельетон, тема не нужна, — заявил француз. — Надо просто уметь хорошо писать.
— Ну уж тут вы загнули, — возмутился Маклафлин. — Без темы даже у такого словесного эквилибриста, как вы, ничего путного не выйдет.
— Назовите любой предмет, хоть бы даже самый тривиальный, и я напишу про него статью, которую моя газета с удовольствием напечатает, — протянул руку д’Эвре. — Пари? Мое испанское седло против вашего цейсовского бинокля.
Все необычайно оживились.
— Ставлю двести рублей на д’Эвре! — объявил Соболев.
— На любую тему? — медленно повторил ирландец. — Так-таки на любую?
— Абсолютно. Хоть вон про ту муху, что сидит на усе у полковника Лукана.
Румын поспешно отряхнул усы и сказал:
— Ставлю триста за мсье Маклафлина. Но какой взять предмет?
— Да вот хотя бы ваши старые сапоги. — Маклафлин ткнул пальцем на запыленные юфтевые сапоги француза. — Попробуйте-ка написать про них так, чтобы парижская публика читала и восторгалась.
Соболев вскинул ладони:
— Пока не ударили по рукам, я пас. Старые сапоги — это уж чересчур.
В результате на ирландца поставили тысячу, а желающих поставить на француза не отыскалось...
«Ревю Паризьен» (Париж), 18(6) июля 1877 г.
Шарль д’Эвре
СТАРЫЕ САПОГИ
Фронтовая зарисовка
Кожа на них потрескалась и стала мягче лошадиных губ. В приличном обществе в таких сапогах не появишься. Я этого и не делаю — сапоги предназначены для иного.
Мне сшил их старый софийский еврей десять лет назад. Он содрал с меня десять лир и сказал: «Господин, из меня уже давно репей вырастет, а ты все еще будешь носить эти сапоги и вспоминать Исаака добрым словом».
Не прошло и года, и на раскопках ассирийского города в Междуречье у левого сапога отлетел каблук. Мне пришлось вернуться в лагерь одному. Я хромал по раскаленному песку, ругал старого софийского мошенника последними словами и клялся, что сожгу сапоги на костре.
Мои коллеги, британские археологи, не добрались до раскопок — на них напали всадники Рифат-бека, который считает гяуров детьми Шайтана, и вырезали всех до одного. Я не сжег сапоги, я сменил каблук и заказал серебряные подковки.
В 1873 году, в мае, когда я направлялся в Хиву, проводник Асаф решил завладеть моими часами, моим ружьем и моим вороным ахалтекинцем Ятаганом. Ночью, когда я спал в палатке, проводник бросил в мой левый сапог эфу, чей укус смертелен. Но сапог просил каши, и эфа уползла в пустыню. Утром Асаф сам рассказал мне об этом, потому что усмотрел в случившемся руку Аллаха.
Полгода спустя пароход «Адрианополь» напоролся на скалу в Термаикосском заливе. Я плыл до берега два с половиной лье. Сапоги тянули меня ко дну, но я их не сбросил. Я знал, что это будет равносильно капитуляции, и тогда мне не доплыть. Сапоги помогли мне не сдаться. До берега добрался я один, все остальные утонули.
Сейчас я там, где убивают. Каждый день над нами витает смерть. Но я спокоен. Я надеваю свои сапоги, за десять лет ставшие из черных рыжими, и чувствую себя под огнем, как в бальных туфлях на зеркальном паркете.
Я никогда не позволяю коню топтать репейник — вдруг он растет из старого Исаака?
